МЕНЮ САЙТА
  • Скачай бесплатно книгу
  • Это интересно
  • Рекламные объявления
  • Обратите внимание
  • Рубрики
  • Подпишись на наш канал
  • Обязательно читайте
  • Ника Бьеренс — «Маска демона»

    Nika Bierens Maska demonaИтак, дорогие читатели, наш следующий автор нашего литературного конкурса «Твоя первая книга-2» – девушка под псевдонимом Ника Бьеренс. Она представляет нашему вниманию рассказ «Маска демона», который называет психологическим и относит в категорию «современная проза». Давайте скорее узнаем, о чём произведение!

    «Маска демона»

    Ника Бьеренс

    Во тьме ночи по комнате привычно бродили тени. Черные свечи горели на столе. Целитель душ, почтенный старец, что вот уже много лет изо дня в день занимался своим необычным ремеслом, сидел в старом кресле, прикрыв усталые сероватые веки. Ему было уже много лет, даже по меркам человека. Он прожил свой век и даже немного больше, а теперь с трудом дыша, едва заметно улыбаясь, он просто ждал.

    Ночь за окном ложилась мраком на стекло окна и рассыпалась блеском дождевых капель от тусклого свеченья фонарей. Это была лишь одна из сторон мира. Простая понятная и прекрасная сторона. Но этот старик знал, что там за нею, есть еще сторона теней, местами мрачная, местами дивная, однако иная по самой своей сути, неотделимая от этой простой и видимой глазу реальности. Он видел и ту вторую часть, но предпочитал сегодня закрывать глаза. Ведь сейчас он просто ждал. У него было одно не законченное дело в этом мире. Дело на грани этих двух реальностей…

    Шло время, а он ждал, все больше уходя и опасаясь, что может не успеть. Просто не дождаться и уйти в назначенный час, а ведь он ждал уже не одну ночь.

    Черные свечи почти догорели.

    Дождь за окном стих.

    Глаза старца по-прежнему были закрыты, а разум его уходил все дальше, ведь его жизнь подходила к концу, самым естественным образом, а он все никак не мог дождаться одного из самых сложных своих пациентов. Он ждал демона, самого настоящего, которого осмелился начать лечить еще мальчишкой. Видимо демон был уже слишком слаб, что бы так быстро добраться, а может уже и зова не слышал, ведь почти сто лет назад впервые, еще совсем ребенком, этот целитель, протянул руку тому, кто хотел его убить, предлагая ему помощь…

    Теперь все это старику казалось словно сном. Он засыпал. Забывал. Уходил.

    Он не боялся смерти. Он видел и ангелов, и демонов. Он видел и свет, и тьму. Ему были ведомы и святость, и гниль порока, однако он всегда жил где-то, словно в ином мире, огибая своим даром многое, сопротивляясь иным искушениям и борясь с иными страхами. Теперь же его дорога пришла к завершению, и он чувствовал, что заслужил искупление и возвращение в рай, жалея лишь о том, что демону достанется лишь письмо у черных догорающих свечей.

    Огни за окном исчезали. Туманный рассвет брел по мокрому окну. Старый целитель, словно спал в своем кресле, находясь уже крайне далеко от этого мира. Холод постепенно пробирался в его тело, оставленное целительной душой, пробирался в его дом, а за этим холодом, шагал из мрака тот, кого так долго ждал этот старик, надеясь проститься.

    Данталиан, так он называл себя, являясь людям с разными лицами. Он менял их как маски. Было не важно, какой цвет глаз, волос, тон кожи. Все это было не важно. Он мог быть, кем угодно, стоило лишь захотеть. Ведь он был демоном, стремящимся изменить добрые намеренья на злые. Он знал, чего хотят люди, знал, чего они ждут. Знал, что ими движет и знал на кого должно быть похоже его лицо, что бы его слава имели для человека особый смысл.

    Однако теперь он видел больше и понимал больше. И ступая из мрака на ковер ушедшего из мира старца. Он не был, доволен, как полагалось любому нормальному демону, ведь ушел тот, кто вот уже целое столетие лечил те раны, по которым такие как он могли бить и порабощать людей, пробираясь в их нутро. Каждая рана любого человека, была демону приманкой, лазейкой в его мир, его слабостью, его искушением и пороком, тем самым местом, где можно было пробиться сквозь все защиты его ума и духа. Такие раны искали все демоны желающие поживиться человеческой душой, но он не мог уже так думать. Не один год он искал эти раны уже с иной целью, с целью помочь целителю. Он искал раненых, искал осколки душ. Он потерял дорогу в ад и прятался в мире теней. Он был уже самым жалким из демонов, и не мог смерти радоваться. Он горевал. Ведь для него этот мир покинул единственный друг и ушел туда, куда ему демону, пусть даже такому жалкому уже не попасть.

    Он хотел бы немного покричать, поругать старика, что не дождался, но холод этого места возвращали ему осознание всего того, чего ему демону не стоит понимать. Он знал, что старика нет. Знал, что ему не продлить его годы. Знал, что тот заслужил крылья. Знал что любым своим словом, своим демоническим голосом, змеиным поганым языком лишь очернит это место.

    Он не менял лиц. Здесь, он, как и всегда, был никем. Странной белой маской с чуть покрасневшими глазами, без зрачков и цвета. Просто белая гладь, чуть налитая кровью.

    Таким было его лицо, без прикрас. Таким его всегда видел старик сквозь любые личины. Таким ему всегда было проще молчать. Так он чувствовал себя монстром меньше всего, хоть и не походил на человека.

    Белые его пальцы потушили слабый огонек единственной еще не угасшей свечи жалобно борющийся за жизнь средь черных маленьких огарков.

    Последние капли черного воска, сползая на стол, задевали белый лист бумаги.

    Стараясь не думать о том, как же долго его ждал старик, сидя в этом кресле, он взял послание и сел на привычное место. Второе кресло напротив старика всегда было его местом. Так ночами, в полумраке огней, они сидели тут напротив, говоря, а иногда и просто наблюдая одни и те же явления, с союзным интересом.

    Это было его кресло, хоть никто и никогда в этом доме не видел его, кроме самого целителя, но все знали, что это второе кресло принадлежало другу старика.

    Никогда прежде ему не писали письма, тем более ему не писал сам целитель. Не писал, потому что не было причин. Теперь же была, а это письмо было их разговором. Последним монологом, оставленным на память.

    Данталиан не ждал чего-то особенного, не надеялся увидеть что-то удивительное или крайне важное. Он даже со смирением понимал, что всей жизни этого человека было мало, то бы излечить его столь прогнившую и искусанную адом душу. Скорее он ожидал найти в строчках этого листа, слова последней воли, просьбу о незаконченных делах или свершениях, ведь сам демон уже не считал себя пациентом, скорее другом, товарищем, странным союзником. Однако, даже пройдя рядом с целителем практически всю его жизнь, он не догадывался о его последних мыслях, о его замыслах и надеждах, как и не догадывался о содержании прощального письма.

    «Здравствуй, дорогой мой Данталиан. – говорило письмо первой строчкой, а демону казалось, что он слышит голос автора, что говорит ему хрипловатым басом каждый звук этого послания. – Я долго ждал тебя. Несколько дней. И видимо не дождусь».

    Данталиан вздохнул, понимая, что это его вина, уж слишком долго и нелепо он плутал средь теней, смутно чувствую мерцание зовущих огней. А ведь когда-то было время, в котором он являлся, как только зажигались свечи. Теперь же он был слаб, и даже подобное вызывало в нем усталость. Это понимал и целитель, от того и писал:

    «Я понимаю, что ты в пути, помню, что ты слаб, ведь это я делал тебя все это время слабее, обращая в человека все больше и больше, уводя твою душу все дальше и дальше от демонической, так что не кари себя, мой друг. Я сам предложил тебе это, и сам тебе протянул руку, будучи совсем мальчишкой. Я знаю, что ты пришел тогда убить меня, ведь я, как и ты, знаю намеренья и суть иных душ, но ты отличался от иных демонов, которых я встречал, быть может, от того, что ты один из герцогов, пусть и средь последних, однако ты был живее тех, кто бегал за другими душами. Я много раз спрашивал себя, почему я вдруг решил исцелить душу демона, да еще и столь сильного, но так и не нашел ответа. Я просто сделал это интуитивно, как и многое другое. Не знаю, спрашивал ли ты себя, о том желал ли ты тогда спасения, пусть даже тайно, но быть может, все было и так, а может это мне лишь хочется, что бы все было столь просто и понятно»

    Данталиан выдохнул, прервав свое чтение. Ведь в действительности он думал об этом, много думал, особенно последнее время, но так и не смог найти ответ. Он не помнил мыслей о жизни подобной человеческой, не думал тогда давно о том, что бы чувствовать все то, что он мог видеть, однако ему не было покоя, словно он его и не знал. Впрочем, разве может быть демону ведом покой? Только если в безумии, но он же понимая все это, не мог заставить себя просто быть демоном. Он помнил в себе некие поиск, постоянную смену лиц, смену голоса и речи, смену мест и жертв. Он не мог быть долго нигде и никогда, ведь тогда его ломало и выкручивало. Теперь он знал, что это видимо и была боль, тогда же он называл это скукой. И будучи томимой этой скукой, он когда-то много лет назад небрежно принял руки наглого ребенка решившего его излечить, считая это глупой наивностью и способом развеяться.

    Все это было так давно, а он теперь так изменился.

    Вспоминалось ему, как он смотрел по-новому с каждым днем, как начинал чувствовать боль и вонь собственной души. Для него теперь все проносилось пред глазами. Вся его история. Вся история их союза для спасения душ. А ведь со временем он сам предложил свою помощь, заново научившись чувствовать, сострадать, ценить, благодарить и даже желать добра.

    Его путь теперь казался ему чужим и то чем он являлся всего столетие назад далеким и неясным, неведомым ему существом, мир которого он с трудом мог понять, зная, однако, что ушедший целитель наверняка понимал много больше, чем теперь мог понять сам владелец этой души, потому он не стал уходить далеко в свои воспоминания, как и не стал переживать все с самого начала еще раз, а просто вернулся к посланию.

    «Я не знаю причин, однако я взялся за это много лет назад, вот только завершить к несчастью не успел, и не успел бы, даже если б ты пришел мгновенно, ведь остался самый последний и самый сложный штрих – причина. Да, именно причина, то, что сделало тебя таким, то, что обратило тебя демоном, то, что заставило тебя стать тем, кем ты был. И эту причину тебе придется вспомнить, ведь она кроется в самом твоем обращении, а ты знаешь, что ты как и иные демоны тоже был человеком, пока не сломался и не нашел утешения в собственной боли, обращая ее в силу, но позволяя ей при этом гнить. Я знаю, что это не просто и понимаю, что о подобном проще писать или говорить, чем сделать это, однако тебе придется вспомнить себя: свое настоящее лицо, свои глаза, свой собственный голос, свою жизнь – а главное свою боль, и победить ее. Ведь ты прекрасно знаешь, что любую боль душа может пережить, особенно если того желает она сама, если она борется за исцеление и гармонию, а не за месть и силу, ради выживания. Я знаю, что боль затуманивает сознание. Боль отдаляет нас от души и равновесия, однако боль, это то, что предупреждает нас о ранах, о наших слабостях, об острых углах и сложных моментах. Боль делает нас живыми. Она может разрушать, а может исцелять, ведь ты сам прекрасно видел, что раны душ подобны ранам тел и застрявший нож вырывается с адской болью, но только после его удаления рана, наконец, сможет затянуться и перестать гноиться. Твоя душа с такой же раной. Где-то в ней есть нож, который ты помнишь, даже если решительно забыл, нож, который ты можешь достать и позволить своей душе зажить и перестать гнить, обращая тебя демоном»

    На этом послание старика заканчивалось. Большего целитель видимо не собирался говорить, считая, что этого достаточно, однако для Даналиана этого было мало, слишком мало, что бы можно было уйти с миром.

    В этом был весь целитель. Всегда сам себе на уме, он оставался не понятным ни ангелам, ни демонам и тем более людям, однако Данталиан привык к нему и знал, что это было на него похоже сказать ровно столько, сколько было нужно ни словом больше, ни словом меньше.

    Отсутствие же прощаний в данных письмах радовало, ведь так было проще сделать вид, что это была просто очередная беседа, дотянувшаяся до самого рассвета, лучи которого заполняли комнату и торопили демона уйти…

    Начинался день…

    День, в котором таким, как Данталин, лучше не выходить за границы мира теней…

    Со дня похорон целителя прошла уже неделя, а Данталиан все издали поглядывал на крест.

    Всю неделю шли дожди. Земля казалось, превратилось в болото, а он уже чувствовал и холод и отчаянье, только уйти от кладбища далеко не мог, как не мог и приблизится, боясь кого-то или что-то очернить своим присутствием. Он все еще был демоном, пусть уже и крайне жалкий, однако демоном, пусть даже и понимающий смысл чьей-то святости…

    Он просто не знал, куда ему идти, совсем не понимая, что делать дальше. Ведь он не помнил, кем был до ада, не помнил чему учился, не помнил, чего желал, помнил лишь ненависть и белую маску, что еще мог снимать со своего лица, но не помнил, откуда она и как появилась, как и не мог сказать была ли он частью него теперь или исчезла где-то в прошлом вместе с его воспоминаниями. Он был теперь, словно потерян. Дорога в ад была закрыта, да и там он был предателем, впрочем, и быть там ему не хотелось. Мир теней был для него огромен и тяжел. Он уже не подчинял его, скорее напротив попадал в его подчинение и не мог долго находиться - уставал. Его же временная обитель была слишком далеко, что бы рвануть туда сквозь тени, и не потеряться в пути в таком состоянии.

    Промокший. Продрогший. Он уже не чувствовал пальцев.

    Губы не переставали дрожать.

    Хотелось спать. А он даже не мог понять, что это за странное чувство, когда закрываются веки и хочется просто лечь от слабости тела.

    Он продолжал бороться с холодом, с сонливостью, с дождем, с самим собой…

    И так уже неделю находясь то в холоде, но в огне неистового жара, от которого ему казалось, что адские псы нашли его и покарают за все его деяния против демонов ада, ради душ людских…

    Он все боролся, не щадя себя, надеясь, что этот холод и эта боль в груди помогут ему вспомнить тот самый нож, что ему должно теперь достать из раны…

    Он просто мучал самого себя, не зная, что ему делать. Он просто истязал себя метаньями, не понимая, что не просто слаб и растерян, а болен…

    Он был именно болен, как самый обычный человек.

    Жар взял верх и средь грязи на мокрую землю рухнул белый демон с красными глазами, все это время кутающийся в плащ покойного старика…

    Рухнул без памяти, на смех жнецам, приближаясь к смерти…

    …Тени танцевали кругом и адские врата вздымались над землей. Потоки ветра черной пеленою сажи пробирались в глотку.

    От лая за спиной по коже проходила дрожь, но цепи слишком крепко сковывают тело.

    Ему больше не сбежать от кары ада.

    За него не заступиться небо.

    Он проиграл и вернется в ад, только уже не господином, а рабом своих брошенных прислужников…

    Вскочив от кошмара и тут же теряя его из памяти, покрытый бусинами пота, Данталиан застыл сидя в постели, совершенно не зная, как оказался здесь. Красные странные глаза искали ответы, но не находили. Комната напоминала келью, и крест на стене довершал этот образ. Простая, маленькая комнатка, однако пахло тут не святым, пахло маслом и красками.

    У демона болела голова. Веки закрывались, и тело бессильно клонилось назад. Словно цепи из сна старались притянуть его назад к подушке, но он не хотел им поддаваться. И пусть он не помнил сна, да и не помнил о том, что такое спать, ему все же казалось, что если он закроет глаза сейчас, то потеряет все достигнутое и ад найдет его даже тут пред святым крестом, а он этого совсем не хотел, стремясь как можно быстрее выбраться из постели, но с ужасом понимая, что на нем вовсе нет одежды, а та была ему дорога, хоть была старой и потертой, ведь именно целитель дал ему когда-то те джинсы тот свитер и те давно рваные уже кроссовки. Ведь эта была первая одежда, что стала его настоящей, что не была воплощением силы или колдовства, что не была его маской, его игрой и его ложью. И пусть она не была красивой или привлекающей внимание, как он делал это обычно, обращаясь человеческим желанием, зато она была настоящей и удобной, и именно в ней он чувствовал себя собой. Да, слабым. Да, никчемным. Да, безликим и пустым, но все же самим собой, а не желанием человека пред которым он стоит, не его историей, ни его чувствами, а своими собственными реалиями потерянной личности.

    Уже привычное отчаянье тянуло его вниз, и, выдыхая последние страхи, он садился на кровать, совсем не понимая, что ему делать и куда ему идти. С пустой и больной головой, ему хотелось исчезнуть, что бы ни попадать больше в этот внутренний круговорот между адом и раем, что бы не зависать в этой борьбе, и ничего уже не доказывать, ни за что не цепляться, а просто ни быть: ни демоном, ни человеком, ни в мире теней, ни в аду, ни в раю, ни тем более в реальности. Ему хотелось рассыпаться прахом и ни важно будет ли это гнев ада или благословение рая, но ни того ни другого не происходило. Зато открылась массивная деревянная дверь.

    Данталиан даже не обернулся, находясь в своем забытье, а вошедший не спешил подавать голос, неспешно закрывая дверь и проходя к замершему демону.

    Это был молодой человек в потертых джинсах и майке местами замазанными маслеными красками. Ничем не примечательный на вид, только с яркими синими глазами, какие обычно демон видел лишь у ангелов, но этот человек не спешил нарушать его покой и привлекать к себе внимание, рассматривая странную внешность демона. Его дивная белая кожа с темноватыми едва различимыми прожилками, словно мраморная, и глаза чуть красноватые без зрачков и радужки, совсем не пугали его, напротив восхищали и поражали, как удивительное творение мира.

    - Все же он особенный, - прошептал он очень тихо, едва слышно в продолжение своих мыслей об особом образе, который ему уже хотелось нарисовать.

    Но только этот голос для демона был как удар по голове, ведь с ним, как отзвуком прошлого, мелькнули далекие слова целителя и еще кого-то настолько давнего, что уже забытого.

    Вырывая себя из забытья, он так уставился на молодого художника с таким интересом рассматривающего его нечеловеческий облик, что парнишка аж смутился.

    - Извините. Вам нездоровиться, наверно, от того и вид такой, но все же меня завораживает…

    - Что тебя завораживает? – спросил демон, чувствуя в этом насмешку судьбы. – Что тут может завораживать?!

    При этом он встал и приблизился к парню.

    - Эта безликость? Или быть может это?!

    И с этими словами он просто снял кожу с собственной груди, словно линяющий змей, оголяя мышцы и скелет, а оторванную часть собственного тела швырнул в незнакомца.

    - Это тебя завораживает!?

    Гневу демона не было предела, как и внутренней боли, за которой даже боль оголенной плоти казалась ничтожной, ведь теперь его тело не значило совсем ничего, оно раздражало его и были бы силы он продолжил бы рвать его на части, вот только отчаянье брало верх и ужас в глазах мальчишки, понимающего всю суть этого бескровного ужаса, только усиливали это падение в бездну бездействия.

    Так, не видя в ране крови, напоминая самому себе манекен, он чувствовал лишь отвращение к тому, чем сам являлся.

    - Это тебя завораживает? – прошептал он тихо, дрожащими от внутреннего напряжения губами.

    Мальчишка не мог ответить на подобный вопрос, однако он не был так шокирован, как хотелось бы демону, от того прошептал:

    - Надо позвать врача…

    И даже было шагнул к двери.

    - Нет, - хватая его за руку, говорил демон. – Не надо врача…

    Кожа на груди постепенно затягивалась, а оторванные ее кусок, словно змеиная шкурка иссыхал, только слишком быстро и стремился растаять так, как хотел исчезнуть весь Данталиан целиком.

    - Не надо врачей… никого не надо, прошу…

    Памяти и старого опыта ему хватало, что бы знать, как осторожен он должен быть с людьми, особенно теперь, когда он так слаб и ничтожен, когда все его старания стать кем-то лучшим только лишили его могущества темной стороны, пусть и гнилой, но невероятно мощной. Подобное пахло даже сожаленьем, но теперь в отчаянье он уже сам понимал, что потерялся и не знает ни что делать, ни куда идти. Ведь тот, за кем он шел к своему исцелению, теперь покоился в земле, а сам он не знал, за что бороться, ведь ничего не имел, даже себя самого.

    - Я нашел вас у кладбища без сознания. У вас жар, а тут еще и это…

    Парень явно беспокоился, хоть и был напуган увиденным, но теперь умолк замечая, что от бескровной раны практически ничего не осталось, и вся она покрыта все той же белой кожей с мраморными прожилками.

    - Не надо врачей, никого не надо, никому не стоит знать, что я здесь, - шептал демон, глядя в синие глаза паренька и борясь с искушением не просто уговаривать, а приказывать, искушать и менять его, подчиняя своим прихотям.

    И сжимая до боли челюсть, он молчал и лишь смотрел, надеясь, что этот юный еще художник поймет его или хотя бы сжалиться над ним.

    - Вы скрываетесь? – спросил он очень несмело.

    - Да, - признался демон. – Но не от человеческого закона…

    В глазах мальчишки понимание мешалось с недоумением, однако во всем этом было живо и любопытство, с все еще не угасшим завороженным восторгом.

    - Мне просто нужно уйти, где моя одежда? – продолжал демон, нетерпеливо.

    И хоть он совсем не знал куда двигаться и к чему стремиться, оставаться тут и подвергать опасности этого парнишку и вообще оставаться с кем-то рядом, казалось ему опасным, словно он в любой миг мог сорваться и стать угрозой, словно все что казалось уже отступило проснулось вновь огромным искушением, ведь там во тьме он хоть и искал что-то вечно, стремясь и сражаясь бог весть за что, однако там ему не было больно, там на дне собственной гнили он не чувствовал ни страха ни ужаса ни собственного тлена и ему хотелось теперь туда, как в место где ему больше не нужно будет ничего, как в конец истории, когда все его победы и поражения просто исчезнут, а останется только одно – адский смех его изменчивой маски, за которым не будет ничего кроме упоения муками собственной жертвы.

    Но в то же время весь пройденный путь, все то, что уже было сделано, все то, что он прошел и что еще мог пройти, заставляли бежать и от этого выхода, неизвестно куда, но как можно быстрее, что бы не сорваться в пучину той никчемности, из которой с таким трудом он вытягивал себя практически столетие. Ведь тогда он был весь гнилой, а теперь скорее пустой, а значит это уже много лучше чем то, что было, главное только не позволить гнили вновь завладеть пустотой, а заполнить ее…

    Чем?

    Он знал, что целитель бы сказал – Собой, но что это значило, Данталиан совсем не понимал, особенно при виде восторженных синих глаз художника.

    - Ваша одежда еще мокрая, но скоро высохнет…

    Демон лишь выдохнул, отступая от паренька.

    - Ясно…

    - Я никому не расскажу, что вы тут. Это монастырь. Я реставрирую тут роспись и рисую свои картины, но…

    Он умолк видя, что отвернувшемуся обнаженному собеседнику крайне странного вида явно не до таких разговоров, да и ни место, ни время его явно не волнует.

    - Но если вы позволите, пока вы ждете, я хотел бы сделать ваш портрет, - все же решился парень, наблюдая, как неизвестный, приближается к кресту.

    - Делай что хочешь, - прошептал Данталиан, рассматривая святой крест, в поиске какого-то ответа.

    Однако видел он лишь деревяшку и ничего, что было бы за ней, но в то же время он был готов молиться жалкой деревяшке только чтобы получить хоть какой-то ответ, хоть какое-то пояснение, хоть что-нибудь, что поможет избавить его от глубинной пустоты, в которую так мощно стремилось его прошлое.

    Он не замечал с каким дивным восторгом паренек наблюдал за ним делая набросок за наброском, то просто карандашом, то цветными мелками, создавая для себя те линии, что потом помогут создать картину.

    Демон вздохнул. Все же крест, это только крест, а он хоть и знал не мало и про ангелов и про самого бога, был дальше от него, чем любой атеист, стоящий пред крестом. Святое место, святой дух, но ему только тошно от того, что внутри совсем ничего не отзывается, что внутри ничего не обретает никакой силы.

    - А все-таки, вы особенный, - вновь прошептал парнишка, заставляя демона вновь вздрогнуть всей своей сутью, и посмотреть на автора столь мучительной фразы.

    - Не знаю, конечно, что у вас случилось, не знаю, почему вы такой и что вас так сильно мучает, однако ваш путь явно уникален, раз ваш вид, так отличается от привычного глазу…

    - По-твоему все не естественное – особенно? – с легким призрением поинтересовался демон, брезгливо подергивая верхней губой.

    - Ну, я не верю в неестественное, - проговорил паренек, увлеченный своей работой.

    - По-твоему бог создал всех и это нормально?

    - Я не верю и в бога, но я верю в прекрасное…

    - Это как?

    - Ну…

    Паренек немного замелся, видимо ему было сложно объяснять подобное, или и вовсе не приходилось прежде рассказывать кому-то о своих суждениях, но он все-таки пытался:

    - Все вокруг имеет ноту прекрасного, но порой это прекрасное не видно глазам, порой оно лишь нарисованное и напущенное – иллюзорное, но есть искренняя и настоящая красота – в нее я и верю, и верю, что все пришедшее в мир прекрасно, особенно в своей естественности, даже если оно изуродовано судьбой и изранено муками…

    - Но с чего вы взяли, что то, какой я, это мой нормальный вид? Быть может это лишь рисованная маска?

    - В таком случаи эта маска стала вашим лицом, - не задумываясь, ответил паренек, заставляя демона отшатнуться назад к кресту.

    «Почему ты делаешь это, ты был другим» - шептал когда-то чей-то голос, голос какого-то родного человека.

    - И что тогда было под этой маской? – невольно спрашивал Данталиан, словно не у паренька, а у того голоса из прошлого.

    - Добрый человеко, - прошептал юноша в ответ.

    - С чего ты взял? А вдруг я чудовище…

    - Чудовищем не является даже эта маска, но она мучает вас, а значит, там под ней, было доброе и открытое лицо человека, который верил…

    - Во что?! – отчаянно спрашивал Данталиан.

    - Не знаю, во что угодно: в бога, в красоту, в доброту, в людей. Не важно, главное, что верил он всем сердцем…

    - Тогда зачем появилась маска?

    - Порою обстоятельства так сильно ломают нас и нашу веру, что мы не в силах быть собою и хотим быть кем-нибудь другим…

    Данталиан обернулся на крест, словно с ужасом, ведь он так хотел ответы и вот совершенно случайный простой человек, пусть и с яркими глазами ангела, говорил теперь такое с легкостью, с которой рисовал, от чего приходили в движения все мысли и чувства. Ведь он и сам уже замечал, что что-то не так с его лицом, так легко меняющим суть, что все его игры с людьми, все это приносило ему удовольствие, особенно то, что они восторгались его виду, его облику, который сами желали видеть, от того, что облачал их самые мерзкие мысли и самые гнилые тайны в формы и речи, превращая все это в самое настоящее искушение. Однако во всем этом его самого не было, было лишь алчное желание испортить все светлое и заменить темным, что бы люди, не скрывали своей сути, не прикрывались правильными и красивыми словами, что бы мразь, была мразью, а гниль гнилью, без прикрас и лицемерных оправданий, а все потому…

    И память, и чувства, и тот голос…

    Все ожило и зашевелилось внутри, заполняя пустоту новой адской болью, и смутными воспоминаниями, разочарованием, долгами и слезами его любимой жены, что потом так сильно умоляла остановиться.

    Он - мастер кукол. Он игрок с людьми. Он знал как создать иллюзию реальности, что бы хоть ни на долго подарить человеку сказку, сказку после которой можно вновь верить в чудо, так же как верил когда-то он…

    Он верил…

    Но это было так давно, что не осталось ни веры, ни даже воспоминаний. Все светлое заплыло тьмой в его глазах. Все светлое растаяло, как дымка, исчезла, словно пелена от реалий человеческой алчности и жадности…

    Он – мастер кукол и чудес, еще при жизни создал белую маску, под которой прятал свое лицо и, забывая, все, что было внутри него, грабил, убивал и мстил всем тем, кто разрушали чудеса…

    Он сгнил еще человеком.

    Уже гнилым он встретил ад, и вновь одел эту маску, пропитанную кровью и безумным смехом, не знавшим жалости. Он получил тут силу, которую хотел – разрушать чудеса внутри людей и обнажать их истинную гниль, что бы все и вся знали, что они есть, именно поэтому он не смог тронуть целителя, невинным ребенком, ибо не было в нем лжи и лицемерия, был лишь покой и вера, вера, которой так сильно боялся Данталиан всем своим сердцем – вера в чудеса.

    Она погубила его снова, оставив теперь ни с чем, в ужасе и безумии, в мечте лишь на исчезновение…

    Ему хотелось снять свое творенье, снять как можно быстрее. И он вцепился в собственную кожу, в свой собственный лик, глядя на этот крест, с главное мольбой – о силах, что бы содрать эту маску, как змеиную шкуру, как отблеск прошлой ошибки, что бы пусть даже остаться с оголенным лицом, не имеющим ничего общего с человеком, хоть голым черепом, не прикрытым ничем, но без этой маски, без этой лжи, без этих игр. Что бы остаться без ничего по-настоящему до самого дна.

    Но крест тут ему не поможет, ведь просто деревяшке не было дела, до его мольбы.

    И даже наворачивающиеся слезы, не спасли, ведь не было той силы, что могла изменить его внутри.

    И хоть он даже понимал и знал, что только он сам мог остановить это утопание в себе самом и своей боли, и никто тут не сможет его спасти, никто не сможет ему помочь, никто не займет его место и не поднимет его на ноги. Он знал, он видел, что любой, кто захочет помочь, лишь измениться сам, но ничего не сможет, если сам утопленник не поднимется над своими собственными чувствами.

    Ему все это показывал целитель, но он хотел лишь сил, сил, что бы содрать с себя свое собственное безликое лицо, проклятую маску, что сделала его тем, кем он был все эти годы – а именно гнилым демоном.

    Он еще не понимал, что маска тут ни при чем, и силы в ней нет. Он просто видел в ней проблему, которую всеми силами хотел стянуть с себя и уничтожить, но не мог, потому что она держалась крепче кожи, крепче его костей и крепче его боли.

    Ему муки, а пареньку момент для работы, ведь именно в этих муках он, наконец, узрел то, о чем бесспорно хотел нарисовать.

    И этот глухой крик, практически беззвучный хрип из глотки демона, падающего в полном отчаянье на колени и та одна скупая слеза, что катилась по его виску. Все это было той историей, что хотел знать художник, ведь его не волновали детали, его волновало прекрасное, искреннее, настоящее и честное, а значит вот то, что он видел теперь, и было историей его набросков, историей дивного лица, и тем, что он хотел запомнить и запечатлеть.

    Но и это откровение закончиться, особенно, когда демон по-настоящему поймет, что его отчаянная борьба с собственной сутью ничего не принесет, и он так и останется безликой тенью себя самого.

    Данталиан не знал времени, сидя на полу перед крестом. Он не заметил, как стемнело, даже холод доходил до него смутным ощущением.

    Художник давно не рисовал, скорее просто опасался приблизиться к столь измучившемуся на его глазах созданию, но время шло и его пугала подобная бездвижность, поэтому он не выдержал и все же набросил на неизвестного тот самый плащ, что принадлежал прежде целителю.

    Прикосновение заставила Данталиана вздохнуть чуть глубже, а легкий отзвук тепла, напоминал о холоде, и заставлял завернуться в плащ как в одеяло.

    В животе свербело от голода, но демон еще не понимал, что это за чувства, принимая скорее тошноту от собственного отчаянья.

    - Моя одежда уже высохла? – спросил он тихо, совсем хриплым и измотанным голосом.

    - Давно. Только, может сначала что-нибудь поедите?

    - Нет, - не задумываясь, отвечал демон, одеваясь, ведь его одежда давно лежала под рукой.

    - Может хоть горячего чая, что бы согреться, там ведь холодно…

    - Нет, - еще тверже ответил демон и удалился, не желая ни мгновения оставаться здесь, в месте, где он получил надежду и тут же ее потерял.

    Не помня, ни о силах, ни о времени он брел прочь, не прячась в этой тьме. Прочь от кладбища, от могил, от памяти о целителе, о своих воспоминаниях. Он уже сдался и отчаялся, потерял веру в новое чудо и просто шел, надеясь, что вскоре его найдут демоны, найдут собственные слуги, и просто уничтожат его, или низвергнут в ад, где он будет страдать вечно, пока не станет пылью, ведь все равно уже ничего не осталось, ничего не осталось, кроме его грехов и маски, на его давно не человеческом лице.

    Он буквально был готов молить о мести, о каре, о самом дне, только бы исчезнуть с этой дороги.

    - Ну, вот он я! Забирайте, чертовы твари ада! – закричал он, что есть мочи во тьму, резко оборачиваясь и поднимая глаза к небу. – Я – предатель ада Данталиан здесь и сейчас перестаю прятаться, так придите и казните же меня, твари гниющие!

    Ему отозвалось лишь эхо…

    - Трусы, - выдавил он сквозь зубы и вновь хотел шагнуть дальше, но обернувшись столкнулся нос к носу с довольным лощеным ликом выслеживающего его демона.

    - Какая самоотверженность, - с явной иронией и насмешкой прошептал он.

    Данталиану было не страшно. Он все равно уже отчаялся, он все равно уже смирился, от того улыбнулся глядя в глаза своей собственной каре.

    - И чего ты лыбишься?! Тебя ничего уже не спасет. Ты добегался и теперь тебе не одолеть меня – ты слишком жалок.

    - А я и не думаю победить, я просто понимаю, почему ты тот, кто ты есть. И знаю, что тебе больно и именно боль заставит тебя уничтожить меня…

    Лицо ищейки исказилось еще сильнее.

    - Умолкни лучше, - с еще более явным призрением процедил демон.

    Данталиан лишь кивнул, смиренно принимая все.

    Он уже чувствовал запах гари, гниль бьющую в голову и адский вой, в котором почему-то теперь слышался и крик.

    Боль.

    Теперь, смиренно принимая свою судьбу и свою кару, отдавая себе на суд, ничтожному созданию, внутри которого был лишь гнилой отзвук боли, он не мог не злиться, потому что понимал. Теперь он понимал их всех, тех, кто были выше его, тех, кто были ниже, понимал людей, что пытались победить темное светлым, понимал лож и понимал разницу между лицемерием и легкой мимолетной прихотью, что таяла так же быстро, как высыхала роса, просто отблеском настоящего света. Он понимал теперь слова целителя. Он понимал себя, того, что верил в чудеса и того, что потом перестал верить, и того, что ненавидел потом их обоих, того, что теперь сдавался. Он понимал себя самого, свою боль и свое отчаянье, и принимал их, принимал весь свой путь, свою вину и свои муки. Он больше не хотел убегать ни от себя, ни от ада, ни от рая. Он больше не хотел притворяться, носить маски и прятаться за ними, не хотел никому угождать и не хотел перечить. Не хотел ни доказывать, ни спорить. Он хотел просто верить, просто быть собой, просто жить и смотреть на все своими глазами, просто чувствовать, понимать и знать, возможно, ничего не изменив, возможно где-то случайно дав кому-то надежду, веру и немного сил.

    Он прощал себя самого. Прощал себе свою боль. Прощал себе создание маски. Прощал себе все содеянное и признавал его, как грех, за который стоило платить всем тем, что он прощал и еще пройдет. Он понимал целителя, что верил в души. Понимал художника, что верил в прекрасное. Он понимал их обоих, и обоих прощал за то, что ни тот ни другой так и не смогли понять его.

    Он прощал демона, что утянет его в ад, он прощал сам ад, за его гниль и прощал рай, за свет, что не может порою помочь, понимая теперь насколько это на самом деле сложно, спасти кого-то, практически не возможно, даже если ты целитель душ или ангел хранитель.

    Он понимал, что сам всему виной, понимал, что сам загнил, понимал, что сам не справился с собой, со своей болью и своими демонами. Он теперь хорошо понимал, что сам заигрался, сам все перепутал внутри себя и стал никем, пустой куклой, которая, однако, еще могла сделать одну светлую вещь – простить…

    И это прощение заполняло его, заставляя смиренно и легко закрывать глаза, принимая все, что было внутри от плохого до хорошего, хоть и далекого. Принимать себя со всем своим путем, прощать и знать, что он прошел огромный путь к себе самому. Путь, что сделал его тем, кем он был. Особенный путь, особенной души, что теперь хорошо понимала, что значит быть настоящим, без лживых интриг.

    Он просто закрывал глаза, смиренно готовый принять все то, что должно случиться теперь после всего, что он сделал, после всего, что он совершил и ради того, во что когда-то давно верил.

    Но вой отступил. Зловонные запахи тоже. Словно все закончилось, а он этого не заметил.

    Растерянно открывая глаза, Данталиан не понимал, почему стоит один средь дороги и почему что-то холодное касается его лица. Белая фарфоровая была этим холодным касанием. Обычный кусок стекла. Отменная работа мастера, но ничего больше.

    И теперь держа в руках эту маску, будучи просто человеком, он не понимал, куда исчезли демоны и грозящий ему ад. Он не знал и не видел, как знакомый ему целитель его новым хранителем с белыми крыльями изгнал прочь демона, что не имел прав, на душу человека, ведь демона Данталиана больше не было, а был человек равный и пред адом и пред раем.

     

    …3 года спустя…

    Он стоял перед картиной в музее, лицезрел белое лицо, отдаленно похожее на человеческое со странными глазами, что такие же странные руки пытаются содрать это лицо с себя самого, с безмолвным криком глядя на деревянный крест на серой стене.

    - С этой картины начинался мой триумф, как художника. Маска демона – так я ее назвал, - говорил повзрослевший юнец, не узнавая конечно в молодом сероглазом мужчине того самого демона, с которого рисовал этот портрет.

    - Отлично вышло, - прошептал Данталиан. – Спасибо.

    - Да, что вы это лишь картина…

    - Нет, это целая вера, вера в прекрасное…

    Художник усмехнулся.

    - Глупости, таким можно болеть лишь в юности.

    - Таким стоит болеть всю жизнь, - прошептал Данталиан, протягивая прославленному творцу фарфоровую белую маску. – Спасибо, за то, что напомнили, что существуют маски…

    Художник недоуменно принял подарок, смутно вспоминая, тот странный сон про демона, после которого он нарисовал эту картину…

    - Но…

    Он поднял глаза, что бы спросить, но неизвестный скрылся в толпе, ему лишь померещился ангел, склонившийся в поклоне и тут же исчезнувший, дабы последовать за человеком душу которого ему все же удалось спасти.

    Художник же усмехнулся.

    - Верить всем сердцем, - прошептал он сам себе, глядя на свою картину, не зная, откуда он все это знает, но, уже видя холст, на котором появится это фарфоровая маска в человеческих руках.

     

    *

    Это была Ника Бьеренс с рассказом «Маска демона». Ждём ваших комментариев! Если хотите помочь автору пройти в финал – не забывайте нажимать на кнопки социальных сетей.

    Здесь можно ознакомиться с правилами участия в литературном конкурсе «Твоя первая книга-2», а здесь – почитать другие рассказы наших авторов.

    С уважением,

    Артём Васюкович

    Поделиться в соц. сетях

    Подписывайся на обновления!

    Ваш e-mail: *

    Ваше имя: *

    Рен Тажеев - «Вытащи меня из ямы»
    Светлана Ви - «Эмма»
    Ирина Клюха с рассказом «Мне было 8 лет…»
    Комментарии
    • Хорошее произведение =)

      Ответить
    • Ника, мне кажется вас незаслуженно обделили вниманием. На мой взгляд у вас все предпосылки создать прекрасное произведение. Есть глубокая, не поверхностная задумка и красивый слог. Но слишком мало динамики, как для меня и слишком много слов. Я несколько раз садилась читать рассказ. Половину можно было бы убрать. Если бы это было длинное произведение, то его можно было бы взять в руки сесть у камина и насладиться чтением. А так с компьютером в руках, не хватало терпения.
      Очень понравилось — демон, понимающий чью-то святость.
      Удачи вам .

      Ответить
      • Ника Бьеренс:

        Спасибо за совет, обязательно приму во внимание.

        Ответить
    • Просто нет слов. Это лучшее, что довелось мне прочесть за последнее время. Переживания демона применимы ко всем человекам, пусть даже они об этом и не задумывались никогда.

      Ответить
      • Ника Бьеренс:

        большое спасибо, рада, что удалось кого-то порадовать своей своенравной подачей реалий.

        Ответить
    • Анна Tартынская:

      Ника, поздравляю с выходом в финал! *THUMBS UP* Как-то пропустила я Ваш рассказ… =-O Задумка очень интересная и необычная. Если поработать еще над рассказом, будет очень хорошее произведение. Но ошибок, неточностей, повторов по всему тексту приличное количество:
      Целитель душ, почтенный старец, что(?) вот уже много лет изо дня в день занимался своим необычным ремеслом
      Шло время, а он ждал, все больше уходя и опасаясь, что может не успеть. Просто не дождаться и уйти в назначенный час, а ведь он ждал уже не одну ночь. (ждал — очень много раз)
      ведь почти сто лет назад впервые, еще совсем ребенком, этот целитель, протянул руку тому, кто хотел его убить, предлагая ему (кому?) помощь…
      огибая (?) своим даром многое
      сопротивляясь иным искушениям и борясь с иными страхами (иными)
      Туманный рассвет брел по мокрому окну (понравилось, хорошо))))
      что бы его сла(о)ва имели для человека особый смысл
      по которым такие как он могли бить и порабощать людей (по которым могли порабощать – видите?)
      Потеряны запятые причастных, деепричастных оборотов и в сложных предложениях.
      они сидели тут напротив (друг друга)
      с союзным интересом (впервые встречаю такое словосочетание)
      Это было его кресло, хоть никто и никогда в этом доме не видел его, кроме самого целителя, но все знали, что это второе кресло принадлежало другу старика. (Видимо это предложение лишнее)
      даже подобное вызывало в нем усталость (что подобное? Ничего не значащие слова)
      так что не ка(о)ри себя
      иных душ, но ты отличался от иных демонов (иных — слово-паразит ;)))
      Не знаю, спрашивал ли ты себя, о том желал ли ты тогда спасения, пусть даже тайно, но быть может, все было и так, а может это мне лишь хочется, что бы все было столь просто и понятно (это явно не мудрец говорит ;)))
      что бы чувствовать все то, что он мог видеть (чувство и зрение — разные категории)
      Он помнил в себе некие(Й) поиск
      Это… это… это…
      вонь собственной души (кошмар! прочитайте вслух))
      не нашел утешения в собственной боли, обращая ее в силу, но позволяя ей при этом гнить (ей — это кому/чему?)

      любую боль душа может пережить, особенно если того желает она сама (хорошо))))
      Боль отдаляет нас от души и равновесия, однако боль, это то, что предупреждает нас о ранах, о наших слабостях, об острых углах и сложных моментах. Боль делает нас живыми. (прекрасно!)
      решительно забыл (не айс)
      перестать гнить, обращая тебя демоном (неудачно)
      однако для Дан(т)алиана этого было мало, слишком мало, что бы можно было уйти с миром
      И так уже неделю находясь то в холоде, но(то) в огне неистового жара, от которого ему казалось, что адские псы нашли его и покарают за все его деяния против демонов ада, ради душ людских… (предложение по смыслу не закончено)
      вспомнить тот самый нож, что ему должно (слово неверно употреблено) теперь достать из раны…
      на смех жнецам (это к чему?)
      Потоки ветра черной пеленою сажи пробирались в глотку.(???)
      От лая за спиной по коже проходила дрожь, но цепи слишком крепко сковывают(ли — смена времен) тело.
      Ему больше не сбежать от кары ада (не избежать кары)
      однако пахло тут не святым (а как пахнет святым? ;))))
      вошедший не спешил подавать голос, неспешно закрывая дверь и проходя к замершему демону.(не спешил/неспешно)
      тся и ться по всему тексту необходимо поправить
      Верить всем сердцем, (замечательный конец, ради которого стоит прочитать этот невероятно затянутый рассказ))))

      Ответить
      • Ника Бьеренс:

        большое спасибо за комментарий. Постараюсь все учесть в дальнейшем творчестве) Не поверите, это очень ценно получить столь конструктивную и логичную критику)))

        Ответить
    • Анна Tартынская:

      Верю :-D

      Ответить

    *

    *

    Твоя первая книга - Клуб книжных дебютов. Здесь живет Ваша первая книга — забери её! Copyright © 2013